Петербург отметил столетие Аркадия Райкина открытием Театра эстрады, носящего его имя и гастролями московского театра «Сатирикон», которым руководит сын великого артиста. Накануне творческого вечера Константина Райкина, который проходил в здании на Большой Конюшенной, и состоялся в Театре Эстрады этот разговор о его отце, о театре и о существовании «ленинградского интеллигента с московской «пропиской» в сегодняшнем дне.

- Константин Аркадьевич, что такое для вас Театр эстрады?

- Первый театр, который я увидел в своей жизни, это папин театр. Года в три или, может быть, два с половиной меня привели сюда на какое-то папино представление… И впоследствии, спустя много-много лет, когда я, гордый тем, что стал артистом московского театра «Современник», приезжал сюда на гастроли, а папа еще работал в Ленинграде, мы приходили в этот зал с артистами «Современника» и Галиной Борисовной Волчек. Папин театр никогда не имел своего собственного помещения, пока не переехал в Москву. В Ленинграде были только две комнаты, арендованные Театром миниатюр под руководством Аркадия Райкина: в одной комнате репетировали, в другой находилась бухгалтерия. Но чаще всего папа выступал именно здесь и очень любил этот зал. Я помню все эти триумфы безумные, влюбленную атмосферу зала, температура которого всегда зашкаливала. Так что для меня это здание всегда будет связано с Аркадием Райкиным. Здесь происходило много примечательного и интересного: здесь происходила папина встреча с Марселем Марсо,  здесь на спектаклях по своим пьесам был Луи Арагон…

- Какое впечатление на вас произвел обновленный театр?

- Сейчас это место еще не «намоленное». Размер зала на 500 человек - это среднее театральное пространство, которое дефицитно и  драгоценно. Есть большие театральные залы, где 1000 мест, есть малые - в районе 100-200 человек. А здесь совершенно замечательное и редкое среднее театральное пространство, по которому я уже скучаю творчески, в районе 500 мест, когда видны из последнего ряда глаза актера, тончайшие нюансы его мимики, так что у меня очень хорошее впечатление.
 
- Сохраняет ли современная эстрада традиции театра Аркадия Райкина и надо ли сохранять эти традиции?

- Нынешний эстрадный стеб не имеет к папе никакого отношения. Стеб – это некая веточка древа цинизма. Помню, прочел где-то название статьи «Обыкновенный цинизм». Это очень правильное название – от цинизма до фашизма не далеко. Сейчас осмеивается все, и все осмеивается дьявольским смешком, ядовитым и безбожным. Это антипозиция по отношению к творчеству Аркадия Райкина, которое всегда было интеллигентно-позитивным. Папа был абсолютным романтиком, окрыленным энергией заблуждения. Это такое очень толстовское выражение «энергия заблуждения», смысл которого близок к цитате из Пушкина «тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман». Возвышающий обман – это более истинная вещь, нежели мелкая конкретика «голой правды», носящей дьявольский оттенок. Папа верил, что театр может повлиять на течение жизни, на людей, на пороки, на власть. Все его творчество светлое. Он был высоко одухотворенным человеком, верующим в позитивные качества, чем он и отличается от того «черного», ядовитого  и педалирующего юмора, который есть сейчас. А сейчас наступило время безверия и разочарования, которые являются уделом слабых. Зло ужасно импозантно, а дьявольщина привлекательна. Христианские нормы, установки сейчас не модны. Не модны и те, кто говорят о добре хорошо, а о зле - плохо. Но идти по стопам Аркадия Райкина глупо и убийственно: он был гениальным артистом, он создал целый жанр «Аркадий Райкин», который сам собой и «закрыл». Отец всегда выходил на сцену с огромной любовью к зрительному залу. Это и есть главное правило, которое и надо сохранить в идеологии театра.

Сейчас есть масса замечательно талантливых режиссеров и актеров, которые имеют совершенно другие установки относительно общения со зрительным залом, энергии общения, даже равнодушия к зрительному залу. «Я тут с Богом разговариваю», а зрители просто до этого разговора допускаются… Мне кажется, что это – проявление гордыни и высокомерия. Папа выходил на сцену с огромной, рвущейся из него любовью к зрительному залу. Это очень правильно, по крайней мере, в нашей стране, в нашем пространстве культурном. И мне это передалось генетически.

- А любовь к дисциплине вам от отца передалась по наследству? Подразумевает ли свобода дисциплину и не ограничивает ли дисциплина творческую свободу?

- Свобода имеет к дисциплине непосредственное отношение. Дисциплина – это привычное, ставшее частью твоей натуры самоограничение. Без нее ни одно дело, прежде всего, творческое, невозможно. Театр – это коллективное творчество. В нем велика зависимость каждого от каждого, что требует колоссальной дисциплины. Поэтому хороший театр гораздо более сильная организация, чем, скажем, армия. При советской власти я с концертными бригадами поездил по разным войскам, и убедился, насколько маленькая концертная бригада артистов гораздо более дисциплинирована и сплочена, чем наша в те годы хваленая армия. И мы, слаженно работавшие как часы, запросто могли победить эту армию. Регулярная вечерняя работа, репетиции организуют и сплачивают очень хорошо. Творческий работник – это поджарый, волкообразный человек, у которого живот втянут, прилеплен к спине. Это мобильное, дисциплинированное, настроенное на работу существо, и таких большинство (в нашем, по крайней мере, театре), все остальное – отклонение.

- Вы не возражаете против того, чтобы артисты вашего театра снимались в кино? Нет ли у вас творческой ревности?

- Ревности никакой нет, напротив, театру это выгодно. Это невыгодно, недопустимо и разрушительно только в одном случае: если нарушается дисциплина - актер не приезжает на репетиции и спектакли из-за того, что он снимается. У нас работают, например, и много снимаются такие замечательные дисциплинированные театральные артисты, как Граня Стеклова или Макс Аверин. Макс очень много играет в театре, он жадный до работы прекрасный актер, и я никогда не знаю, что он снимается по ночам. Утром он всегда в идеальной форме приезжает на репетиции… Но любой умный артист знает, что кузница мастерства – это театр, а кино только потребляет то, чему он научился в театре. Только в театре можно развиваться творчески, времени на творческий поиск в кино нет, и мастером можно стать только в театре.

- Легко ли быть сыном такого мастера, как Аркадий Райкин?

- Быть сыном Райкина – это тяжелая работа, по крайней мере, когда находишься в той же профессии. Это же не просто «Вот повезло!» Ведь меня большинство народонаселения знает как «сына Райкина», вот и подумайте сами, быть в 60 лет «сыном Райкина» - хорошо это или плохо… Для меня плохо. Миллион раз я уже слышал фразу: «Вот говорят, что природа отдыхает на детях великих людей, но это, как раз, тот случай…» Причем каждый, кто ее произносит, считает, что он первый это говорит… Да скоро природа на мне уже вообще отдохнет! И больше позора, чем в детстве, когда нянька Тася вела меня в сад и говорила: «Пустите, это сын Райкина идет», я не переживал. Я не люблю владеть тем, что мне не принадлежит, и такой интерес ко мне лично мне не интересен. Если спросить у рядового гражданина: «Что вы думаете про сына Райкина?», он ответит что-то вроде «Он талантливый, но не так, как папа». А при этом он меня не знает и в театре не видел. Вообще неверно сравнивать кого-то. Второй Райкин не родится никогда – такого, как папа, больше не будет. Но и то, что делаю я, не может делать никто на свете.

Записала Екатерина Омецинская

Фото: Интерпресс